Неточные совпадения
Лежа на спине, он смотрел теперь на высокое, безоблачное
небо. «Разве я не знаю, что это —
бесконечное пространство, и что оно не круглый свод? Но как бы я ни щурился и ни напрягал свое зрение, я не могу видеть его не круглым и не ограниченным, и, несмотря на свое знание о
бесконечном пространстве, я несомненно прав, когда я вижу твердый голубой свод, я более прав, чем когда я напрягаюсь видеть дальше его».
По панелям, смазанным жидкой грязью, люди шагали чрезмерно торопливо и были неестественно одноцветны. Каменные и тоже одноцветные серые дома, не разъединенные заборами, тесно прижатые один к другому, являлись глазу как единое и
бесконечное здание. Его нижний этаж, ярко освещенный, приплюснут к земле и вдавлен в нее, а верхние, темные, вздымались в серую муть, за которой
небо не чувствовалось.
На другой день, 24-го числа, в Рождественский сочельник, погода была великолепная: трудно забыть такой день.
Небо и море — это одна голубая масса; воздух теплый, без движения. Как хорош Нагасакский залив! И самые Нагасаки, облитые солнечным светом, походили на что-то путное. Между бурыми холмами кое-где ярко зеленели молодые всходы нового посева риса, пшеницы или овощей. Поглядишь к морю — это
бесконечная лазоревая пелена.
Поэтому всякое нечто: бог ли или человек,
небо или ад, ангелы или демоны, — имеет одну природу или сущность, как в системе Спинозы единая абсолютная субстанция существует в
бесконечном множестве атрибутов и модусов.
Приятная дрожь охватит всего, когда в такое утро выйдешь из теплой комнаты на улицу, а там заскрипят полозья, замелькает по сторонам
бесконечная снежная поляна; в
небе чуть-чуть мигают звездочки, позванивает колокольчик под дугой…
Небо по целым неделям бывает сплошь покрыто свинцовыми облаками, и безотрадная погода, которая тянется изо дня в день, кажется жителям
бесконечною.
Пред ним было блестящее
небо, внизу озеро, кругом горизонт светлый и
бесконечный, которому конца-краю нет.
Встал Патап Максимыч, к окну подошел. Ночь темная,
небо черное, пó
небу все звезды, звезды — счету им нет. Тихо мерцают, будто играют в
бесконечной своей высоте. Задумчиво глядит Патап Максимыч то в темную даль, то в звездное
небо. Глубоко вздохнув, обратился к Аксинье Захаровне...
Как тяжело думать, что вот „может быть“ в эту самую минуту в Москве поет великий певец-артист, в Париже обсуждается доклад замечательного ученого, в Германии талантливые вожаки грандиозных политических партий ведут агитацию в пользу идей, мощно затрагивающих существенные интересы общественной жизни всех народов, в Италии, в этом краю, „где сладостный ветер под
небом лазоревым веет, где скромная мирта и лавр горделивый растут“, где-нибудь в Венеции в чудную лунную ночь целая флотилия гондол собралась вокруг красавцев-певцов и музыкантов, исполняющих так гармонирующие с этой обстановкой серенады, или, наконец, где-нибудь на Кавказе „Терек воет, дик и злобен, меж утесистых громад, буре плач его подобен, слезы брызгами летят“, и все это живет и движется без меня, я не могу слиться со всей этой
бесконечной жизнью.
Но прошло немного времени, роса испарилась, воздух застыл, и обманутая степь приняла свой унылый июльский вид. Трава поникла, жизнь замерла. Загорелые холмы, буро-зеленые, вдали лиловые, со своими покойными, как тень, тонами, равнина с туманной далью и опрокинутое над ними
небо, которое в степи, где нет лесов и высоких гор, кажется страшно глубоким и прозрачным, представлялись теперь
бесконечными, оцепеневшими от тоски…
Ромашов опять подошел к выемке. Чувство нелепости, сумбурности, непонятности жизни угнетало его. Остановившись на откосе, он поднял глаза вверх, к
небу. Там по-прежнему был холодный простор и
бесконечный ужас. И почти неожиданно для самого себя, подняв кулаки над головой и потрясая ими, Ромашов закричал бешено...
Двумя грязными двориками, имевшими вид какого-то дна не вовсе просохнувшего озера, надобно было дойти до маленькой двери, едва заметной в колоссальной стене; оттуда вела сырая, темная, каменная, с изломанными ступенями,
бесконечная лестница, на которую отворялись, при каждой площадке, две-три двери; в самом верху, на финском
небе, как выражаются петербургские остряки, нанимала комнатку немка-старуха; у нее паралич отнял обе ноги, и она полутрупом лежала четвертый год у печки, вязала чулки по будням и читала Лютеров перевод Библии по праздникам.
Казалось по временам: то буря гулко гремит в
небесах, раскатываясь в
бесконечном просторе, то лишь степной ветер звенит в траве, на кургане, навевая смутные грезы о минувшем.
Все жизненное учение старца Амвросия, полное недоверия к человеку, к его творчеству, к его мировой задаче совершенствования, основано на том, что «конечное и совершенное совершенство достигается на
небе, в будущей
бесконечной жизни, к которой кратковременная земная жизнь человеческая служит лишь приготовлением» (с. 151).
Я один в
бесконечных коридорах — тех самых. Немое бетонное
небо. Где-то капает о камень вода. Знакомая, тяжелая, непрозрачная дверь — и оттуда глухой гул.
И почти с
неба донизу — черные, тяжелые складки, и складки колышутся: над лесами, над деревнями медленные столбы, дым. Глухой вой: гонят в город черные
бесконечные вереницы, чтобы силою спасти их и научить счастью.
Люди говорят про бога, что он живет на
небе. Говорят также и то, что он живет в человеке. И то и другое правда. Он и на
небе, то есть в
бесконечном мире, и в душе человека.
Сколько покоя, сколько мира чувствовалось под этим открытым голубым
небом, того мира, которого недостает бессильному, слабому человеку, придавленному к земле своей
бесконечной злобой.
Вот в последний раз взмыл кверху белой шапкой клуб дыма, и гулко прокатился по реке рокот пушечного выстрела, а барка уже огибает песчаную узкую косу, и впереди стелется
бесконечный лес, встают и надвигаются горы, которые сегодня под этим серым свинцовым
небом кажутся выше и угрюмее.
И любо мне было дразнить старух, пугать ребят и нестись вперед и вперед по
бесконечной долине между полями, усеянными спелой кукурузой, навстречу теплому горному ветерку и синему
небу, манящему к себе своей неизъяснимой прелестью.
Пред ним было блестящее
небо, внизу — озеро, кругом — горизонт, светлый и
бесконечный.
Над этой печальной картиной висело не менее печальное хмурое
небо, как бы суля безнадежность, неприютность и тоску на
бесконечное время…
Только протяжно и с
бесконечным покоем пронесся по светлому, утреннему
небу один тихий звон маленького колокола с круглой башни ближайшей церкви. Долинский вздрогнул.
А над ним, в
бесконечной пустыне
небес, молча гордое солнце плывет, грустно светит немая луна и безмолвно и трепетно звезды горят…
Бирюзовый цвет воды, какого она раньше никогда не видала,
небо, берега, черные тени и безотчетная радость, наполнявшая ее душу, говорили ей, что из нее выйдет великая художница и что где-то там за далью, за лунной ночью, в
бесконечном пространстве ожидают ее успех, слава, любовь народа…
Безотраднейшая картина: горсть людей, оторванных от света и лишенных всякой тени надежд на лучшее будущее, тонет в холодной черной грязи грунтовой дороги. Кругом все до ужаса безобразно:
бесконечная грязь, серое
небо, обезлиственные, мокрые ракиты и в растопыренных их сучьях нахохлившаяся ворона. Ветер то стонет, то злится, то воет и ревет.
Снова потянулась
бесконечная дорога — горы и
небо,
небо и горы… И молчаливые, как тайны, бездны со всех сторон… Но это было уже не прежнее, исполненное невыразимой прелести путешествие, какое я совершила неделю тому назад с дедушкой Магометом. Тяжелая мрачная туча нависла надо мной, все разрастаясь и разрастаясь, наваливаясь на душу свинцовой тяжестью. Предчувствие страшного, неизбежного ни на минуту не оставляло меня.
Ты была светлой точкой моего существования, звездой, сияющей на
небе во время бури и грозы и напоминающей, что за темными тучами есть еще
бесконечная синева.
Бесконечное и пустое астрономическое
небо не походит уже на
небо Данте,
небо средневековья.
Так и сделали. Часа через полтора Костик ехал с кузнецом на его лошади, а сзади в других санях на лошади Прокудина ехал Вукол и мяукал себе под нос одну из
бесконечных русских песенок. Снег перестал сыпаться, метель улеглась, и светлый месяц, стоя высоко на
небе, ярко освещал белые, холмистые поля гостомльской котловины. Ночь была морозная и прохватывала до костей. Переднею лошадью правил кузнец Савелий, а Костик лежал, завернувшись в тулуп, и они оба молчали.
В философии, как в море, нет ни льда, ни хрусталя: все движется, течет, живет, под каждой точкой одинакая глубина; в ней, как в горниле, расплавляется все твердое, окаменелое, попавшееся в ее безначальный и
бесконечный круговорот, и, как в море, поверхность гладка, спокойна, светла, беспредельна и отражает
небо.
Вдруг она вырвалась из их толпы, и море —
бесконечное, могучее — развернулось перед ними, уходя в синюю даль, где из вод его вздымались в
небо горы облаков — лилово-сизых, с желтыми пуховыми каймами по краям, зеленоватых, цвета морской воды, и тех скучных, свинцовых туч, что бросают от себя такие тоскливые, тяжелые тени.
А
бесконечная, упорная, неодолимая зима все длилась и длилась. Держались жестокие морозы, сверкали ледяные капли на голых деревьях, носились по полям крутящиеся снежные вьюны, по ночам громко ухали, оседая, сугробы, красные кровавые зори подолгу рдели на
небе, и тогда дым из труб выходил кверху к зеленому
небу прямыми страшными столбами; падал снег крупными, тихими, безнадежными хлопьями, падал целые дни и целые ночи, и ветви сосен гнулись от тяжести белых шапок.
Минута, другая, взмах кнута — и родимый хутор, тонувший в целой роще фруктовых деревьев, исчез из виду. Потянулись поля, поля
бесконечные, милые, родные поля близкой моему сердцу Украины. А день, сухой, солнечный, улыбался мне голубым
небом, как бы прощаясь со мною…
От спанья в одежде было нехорошо в голове, тело изнемогало от лени. Ученики, каждый день ждавшие роспуска перед экзаменами, ничего не делали, томились, шалили от скуки. Никитин тоже томился, не замечал шалостей и то и дело подходил к окну. Ему была видна улица, ярко освещенная солнцем. Над домами прозрачное голубое
небо, птицы, а далеко-далеко, за зелеными садами и домами, просторная,
бесконечная даль с синеющими рощами, с дымком от бегущего поезда…
Бесконечная сереющая даль, в которой двигались почти незаметными точками телега или спутанная лошадь, постепенно синела, синела, и, наконец, все более и более суживавшиеся планы ее сливались мутною линиею со сквознотою голубого
неба.
Всю первую половину мая шли непрерывные дожди, а мы двигались без палаток.
Бесконечная глинистая дорога подымалась на холм и спускалась в овраг чуть ли не на каждой версте. Идти было тяжело. На ногах комья грязи, серое
небо низко повисло, и беспрерывно сеет на нас мелкий дождь. И нет ему конца, нет надежды, придя на ночлег, высушиться и отогреться: румыны не пускали нас в жилье, да им и негде было поместить такую массу народа. Мы проходили город или деревню и становились где-нибудь на выгоне.
Темнело, в окна комнаты с
неба из сизых, рваных туч заглядывала любопытно золотистая луна. Но вскоре по стёклам окон и стене барака зашуршал мелкий частый дождь — предвестник
бесконечных, наводящих тоску дождей осени.
А когда я ударил по лошади и поскакал вдоль линии и когда, немного погодя, я видел перед собою только
бесконечную, угрюмую равнину и пасмурное, холодное
небо, припомнились мне вопросы, которые решались ночью. Я думал, а выжженная солнцем равнина, громадное
небо, темневший вдали дубовый лес и туманная даль как будто говорили мне: «Да, ничего не поймешь на этом свете!»
Море было такое же величавое,
бесконечное и неприветливое, как семь лет до этого, когда я, кончив курс в гимназии, уезжал из родного города в столицу; вдали темнела полоска дыма — это шел пароход, и, кроме этой едва видимой и неподвижной полоски да мартышек, которые мелькали над водой, ничто не оживляло монотонной картины моря и
неба.
Мы подошли к окну. От самой стены дома до карниза начиналось ровное огненно-красное
небо, без туч, без звезд, без солнца, и уходило за горизонт. А внизу под ним лежало такое же ровное темно-красное поле, и было покрыто оно трупами. Все трупы были голы и ногами обращены к нам, так что мы видели только ступни ног и треугольники подбородков. И было тихо, — очевидно, все умерли, и на
бесконечном поле не было забытых.
Под вечер, когда заходящее солнце обливало пурпуром
небо, а золотом землю, по
бесконечной степной дороге от села к далекому горизонту мчались, как бешеные, стрелковские кони…
Туман лежал белой колыхающейся,
бесконечною гладью у его ног, но над ним сияло голубое
небо, шептались душистые зеленые ветви, а золотые лучи солнца звенели ликующим торжеством победы.
Виноват ли смертный, если
Небо, открывая для Монаршей добродетели поле
бесконечное, полагает границу нашей любви, признательности, самому удивлению; если, даруя Своим орудиям некоторую часть прав Своих, оставляет нас, обыкновенных людей, в тесном кругу человечества?
Была тихая, теплая и темная ночь; окно было открыто; звезды блестели на черном
небе. Он смотрел на них, отличая знакомые созвездия и радуясь тому, что они, как ему казалось, понимают его и сочувствуют ему. Мигая, он видел
бесконечные лучи, которые они посылали ему, и безумная решимость увеличивалась. Нужно было отогнуть толстый прут железной решетки, пролезть сквозь узкое отверстие в закоулок, заросший кустами, перебраться через высокую каменную ограду. Там будет последняя борьба, а после — хоть смерть.
И впереди его, и сзади, и со всех сторон поднимались стены оврага, острой линией обрезая края синего
неба, и всюду, впиваясь в землю, высились огромные серые камни — словно прошел здесь когда-то каменный дождь и в
бесконечной думе застыли его тяжелые капли.
Действительно, гроза совершенно стихла, и только издали неслись далекие раскаты грома, да по
небу тяжело ползла черная
бесконечная туча, казавшаяся еще чернее от горящей сосны.
И они приходят, раздвигают стены, снимают потолок и бросают Андрея Николаевича под хмурое
небо, на середину той
бесконечной, открытой отовсюду площади, где он является как бы центром мироздания и где ему так нехорошо и жутко.
Томно шло время и однообразно до крайней степени, сутки потеряли свое измерение, все 24 часа превратились в одну тяжелую серую массу, в один осенний вечер; из моего окна видны были казармы, длинные,
бесконечные казармы, и над ними голубая полоса
неба, изрезанная трубами и обесцвеченная дымом.
Ни на озере, ни на горах, ни на
небе ни одной цельной линии, ни одного цельного цвета, ни одного одинакового момента, везде движение, несимметричность, причудливость,
бесконечная смесь и разнообразие теней и линий, и во всем спокойствие, мягкость, единство и необходимость прекрасного.